Теория и практика науки и образования №7 (7) сентябрь 2026 г.

Психологическое насилие долгое время оставалось на периферии научного и практического интереса. В отличие от физического, оно не оставляет видимых следов, его трудно диагностировать, а его последствия часто отсрочены во времени [1, с. 46]. Однако многолетняя практика работы с пострадавшими в кризисных центрах позволяет утверждать: именно психологическое насилие — в форме унижений, угроз, газлайтинга, эмоционального шантажа, изоляции и неглекта — образует фундамент, на котором формируются более тяжёлые формы жестокого обращения [2, с. 103; 7, с. 82].

В современной психологии феномены травмы, насилия, нарушенной привязанности и ПТСР рассматриваются как тесно взаимосвязанные [27, с. 34; 30, с. 112]. Исследования показывают, что первый опыт насилия человек, как правило, получает в семье, где формируется определённый тип привязанности [21, с. 89; 14, с. 35]. Если родитель не отвечает на потребности ребёнка, реагирует непредсказуемо или игнорирует его, у ребёнка возникает состояние беспомощности. Все формы ненадёжной привязанности — тревожная, избегающая, дезорганизованная — могут рассматриваться как отношения насилия, где потребности ребёнка систематически не удовлетворяются, а мир воспринимается как неуправляемый и опасный [4, с. 48; 25, с. 74].

Понятие беспомощности является центральным для понимания травмы. Оно возникает не только в детстве, но и при любой травматической ситуации в любом возрасте. Беспомощность означает дезадаптацию: человек не понимает, как взаимодействовать с миром, не может контролировать происходящее и не чувствует опоры [8, с. 80]. Это состояние, как справедливо отмечает Б. ван дер Колк, зачастую сопровождается диссоциацией — механизмом, позволяющим психике отложить невыносимый опыт в сторону, не интегрируя его в общую линию памяти [30, с. 145; 3, с. 57].

Проблема диагностики психологического насилия. Одной из ключевых сложностей в работе с последствиями психологического насилия является его латентный характер [6, с. 8]. В отличие от физического насилия, которое оставляет видимые следы и может быть зафиксировано медицинскими документами, психологическое насилие долгое время может оставаться нераспознанным как для самого пострадавшего, так и для его окружения [7, с. 80]. Газлайтинг, обесценивание, эмоциональный шантаж, изоляция — эти формы воздействия часто воспринимаются жертвой как «нормальные» отношения, особенно если они имели место в детстве и стали привычным фоном жизни [22, с. 346].

Исследования показывают, что жертвы психологического насилия часто обращаются за помощью не с жалобами на сам факт насилия, а с симптомами, которые на первый взгляд не связаны с травматическим опытом: тревожность, депрессия, хроническая усталость, нарушения сна, трудности в построении близких отношений, снижение самооценки [11, с. 85; 2, с. 106]. Это создает дополнительные сложности для диагностики и требует от психолога-консультанта особой внимательности к косвенным признакам травматизации [1, с. 48].

Травма развития и травма событийная. Важным теоретическим различением, которое имеет прямое практическое значение, является разграничение травмы развития (или комплексной травмы) и событийной травмы [27, с. 86]. Травма развития возникает в результате длительного, хронического воздействия неблагоприятных факторов в детском возрасте — систематического неглекта, эмоционального или физического насилия, непредсказуемого или отвергающего поведения родителей [14, с. 37; 26, с. 47]. Такая травма формирует базовые структуры личности, влияет на формирование привязанности, самооценки и способности регулировать эмоции [4, с. 50].

Событийная травма, напротив, связана с единичным, но интенсивным травматическим событием, которое происходит уже во взрослом возрасте: автомобильная авария, теракт, изнасилование. В случае событийной травмы у человека обычно есть дотравматический уровень функционирования, к которому он может вернуться после проработки пережитого [15, с. 95; 10, с. 47]. Понимание этого различия критически важно для построения терапевтической стратегии. При травме развития работа с травматическим опытом должна быть особенно осторожной и постепенной, поскольку у клиента может просто не быть устойчивой здоровой части личности, на которую можно опереться [9, с. 136]. В этом случае первый этап работы — формирование ресурсной базы и базового чувства безопасности — может занимать значительно больше времени, чем при событийной травме [18, с. 203].

Несмотря на множество работ, посвящённых травме [10; 15; 27], остаётся не до конца прояснённым вопрос о внутренней структуре личности после психологического насилия и о том, как адаптивные механизмы, возникающие как реакция на беспомощность, могут как помогать выживать, так и препятствовать полноценной жизни [2, с. 104]. Отсутствие такой модели затрудняет выстраивание безопасной терапевтической стратегии, повышая риск ретравматизации клиента [12, с. 75].

Цель настоящего исследования — на основе теоретического анализа и практических наблюдений показать внутренние связи между психологическим насилием, привязанностью, травмой и адаптивными механизмами личности, а также предложить последовательную стратегию консультативной работы с последствиями насилия, минимизирующую риск ретравматизации [16, с. 91; 18, с. 210].

Теоретико-методологической базой исследования послужили работы в области психологии травмы, теории привязанности [21; 14], а также исследования социально-психологических аспектов насилия [1; 5; 7].

Основой для эмпирических обобщений послужил многолетний практический опыт автора по консультированию пострадавших от психологического насилия в рамках кризисных центров и специализированных онлайн-сообществ. Анализ проведён на основе нескольких тысяч обращений русскоязычных пострадавших из разных стран [2, с. 105]. В работе использовались следующие методы: теоретическое моделирование структуры личности после травмы, качественный анализ клинических случаев и наблюдение за динамикой терапевтических сессий [16, с. 95].

Для иллюстрации теоретических положений и демонстрации динамики адаптивных механизмов в работе приводится анализ группового разбора кейса (четыре последовательные сессии с одной клиенткой и её дочерью). Участники групповой работы, симулировавшие терапевтическую позицию, отслеживали и рефлексировали собственные адаптивные реакции, возникающие в ответ на истории клиентов [16, с. 97]. Это позволило выявить типичные паттерны реакций терапевта (гнев, жалость, спасательство, беспомощность) и разработать технику работы с ними [17, с. 30].

Этические аспекты консультирования пострадавших. Работа с последствиями психологического насилия предъявляет особые требования к этической позиции консультанта [16, с. 99]. Прежде всего, это касается принципа «не навреди», который в контексте травма-терапии приобретает особое звучание. Ретравматизация — одна из наиболее серьезных опасностей, подстерегающих как начинающего, так и опытного специалиста, начинающего работу с травматическим материалом без достаточной подготовки клиента [12, с. 78; 27, с. 210].

Важнейшим этическим принципом является уважение к защитным механизмам клиента. Адаптивные стратегии, какими бы «неадаптивными» они ни казались со стороны, являются для клиента способом выживания [2, с. 107]. Попытка «сломать» защиту, заставить клиента «посмотреть правде в глаза» без создания устойчивой опоры в настоящем может привести к серьезным последствиям — от ухудшения состояния до прерывания терапии [18, с. 215; 30, с. 218].

Еще одним этическим аспектом является вопрос о границах компетентности. Работа с тяжелой травмой требует от консультанта не только теоретической подготовки, но и личного опыта проработки собственных травматических переживаний [16, с. 100]. Психолог, который не проработал собственные адаптивные реакции, рискует проецировать их на клиента, что снижает эффективность терапии и повышает риск выгорания [17, с. 33].

В результате теоретического анализа и обобщения практических данных нами предложена модель структуры личности, состоящая из трёх компонентов, находящихся в динамическом взаимодействии [16, с. 96].

Диссоциированный травматический опыт. Это изолированный фрагмент памяти, содержащий непрожитый опыт насилия. Внутри этой части человек ощущает себя беспомощным, а прошлые события — происходящими в настоящем. Сознание стремится избегать этой части, поэтому она окружена «датчиками» — триггерами, сигнализирующими о возможной угрозе [3, с. 60; 30, с. 148].

1.Адаптирующая часть. Представляет собой набор защитных механизмов, которые срабатывают при активации триггеров. Эти механизмы делятся на два основных типа [2, с. 105; 17, с. 28]:

Жертвенные реакции, направленные на изменение себя. Это стыд, вина, надежда, страх, жалость к себе или агрессору. Внешне они выглядят как пассивные, но внутри содержат огромную работу психики по восстановлению контроля [5, с. 8; 28, с. 215].

Абьюзивные реакции, направленные на изменение окружения с целью обезопасить себя, например, контроль, ограничение свободы других [5, с. 10; 27, с. 156].

В реальности у одного человека могут быть смешанные стратегии: жертвенные в одних отношениях и абьюзивные в других [2, с. 107].

Здоровая часть. Эта часть не связана с опытом травмы. В ней человек соприкасается с актуальной реальностью, где травматическая ситуация уже закончилась. Здесь он чувствует себя уверенно, способен отстаивать свои границы, опирается на ресурсы. Это понимание: «Я больше не беспомощен, я управляю своей жизнью» [9, с. 138; 27, с. 199].

При компенсированной травме адаптивные механизмы успешно удерживают человека от контакта с травматическим опытом. Он не помнит о нём и не ощущает его влияния на повседневную жизнь. Однако при срабатывании триггера адаптивные механизмы могут дать сбой, и человек на время погружается в беспомощность [8, с. 82].

При ПТСР, напротив, продукция из травмированной части регулярно вторгается в сознание в виде флешбеков и интрузивных образов. Граница между прошлым и настоящим стирается чаще и более болезненно [10, с. 49; 15, с. 97]. Важно отметить, что компенсированная травма может не проявлять себя годами, а затем — в результате одиночного триггера — трансформироваться в ПТСР [12, с. 76; 30, с. 220].

Факторы, влияющие на переход от компенсированной травмы к ПТСР. Важно отметить, что трансформация компенсированной травмы в ПТСР не является неизбежной и зависит от ряда дополнительных факторов. К ним относятся: наличие или отсутствие поддерживающего окружения, возможность проговаривания травматического опыта в безопасной среде, степень выраженности диссоциативных механизмов, а также индивидуальные особенности эмоциональной регуляции [9, с. 140; 12, с. 77]. У клиентов с высоким уровнем рефлексии и развитыми навыками саморегуляции даже при наличии сильного триггера адаптивные механизмы могут успешно удерживать травматический материал в диссоциированном состоянии без перехода в клинически выраженную симптоматику ПТСР [3, с. 62]. Однако при истощении защитных ресурсов — например, в результате хронического стресса, утраты значимых отношений или соматического заболевания — граница между компенсированной травмой и ПТСР становится более проницаемой [10, с. 50; 27, с. 215]. Этот факт подчеркивает важность профилактической работы, направленной на укрепление здоровой части личности и развитие адаптивных копинг-стратегий, что является основой для последующей терапевтической стратегии [18, с. 220].

Из описанной структуры вытекает ключевой принцип консультирования: работа с травмой никогда не начинается с самой травмы. Нарушение этого принципа ведёт к ретравматизации [12, с. 78; 27, с. 210].

Предлагается следующая последовательность [16, с. 98; 17, с. 32]:

Работа со здоровой частью. Консультант проверяет, насколько клиент ощущает себя в безопасности здесь и сейчас. Если этих ощущений нет, усилия направляются на их формирование. В лёгких случаях подготовка занимает 2–3 сессии, в тяжёлых может длиться до года [9, с. 139; 20, с. 45].

Анализ и перестройка адаптивных механизмов. Прежде чем идти в травму, необходимо понять, как именно клиент защищается от соприкосновения с ней (вина, стыд, жалость, спасательство). Эти механизмы нужно заметить, назвать и постепенно ослабить их действие [2, с. 108; 28, с. 310].

Работа с травматическим опытом. Только когда у клиента есть устойчивая опора в настоящем и ослаблены адаптивные защиты, можно соприкасаться с травмой. Задача консультанта — помочь клиенту, опираясь на его устойчивость, войти в травматический опыт и интегрировать его в здоровую личность [17, с. 35; 30, с. 245].

Травма свидетеля — это не особый вид травмы, а такая же травма. Когда человек наблюдает насилие, он испытывает беспомощность, что запускает аналогичные механизмы травматизации [1, с. 48; 5, с. 10]. Это касается и психологов-консультантов, работающих с тяжёлыми историями клиентов [16, с. 100].

В ходе группового разбора кейса (сессии с клиенткой — жертвой мужа, которая затем проявляет агрессию к детям) участники отслеживали собственные реакции: возмущение, когнитивный диссонанс, злость, жалость, беспомощность. Эти реакции, если их не отслеживать, ведут к выгоранию и снижают эффективность помощи [16, с. 101].

Для работы с ними предлагается простая техника: консультант замечает доминирующую реакцию (например, сильную жалость или раздражение), мысленно обращается к ней как к части себя и просит: «Отступи сейчас в сторону, не вмешивайся. Я тебя слышу, вижу, но ты мешаешь присутствовать в сессии». Это позволяет вернуться в позицию сочувствия без стремления что-то специально делать [17, с. 36].

Предложенная трёхкомпонентная модель структуры личности после травмы согласуется с современными представлениями о диссоциации и структурной диссоциации личности [3, с. 61; 30, с. 150]. Выделение здоровой части как отдельного компонента, не затронутого травмой, является ключевым для терапевтической практики, так как именно на эту часть можно опереться в начале работы [9, с. 136].

Разделение адаптивных механизмов на жертвенные и абьюзивные позволяет избежать морализаторства в работе с клиентом. Понимание того, что оба типа реакций являются попыткой справиться с беспомощностью, а не проявлением «слабости» или «злобы», способствует более глубокому принятию клиента и его стратегий выживания [2, с. 108]. Это также объясняет, почему в парах часто образуется «сцепка»: жертвенные механизмы одного участника и абьюзивные механизмы другого взаимно подкрепляют друг друга [5, с. 12].

Данные, полученные на основе анализа кейса, демонстрируют, как один человек может сочетать в себе жертвенные и абьюзивные проявления: клиентка, сама будучи жертвой мужа, становится агрессором по отношению к детям [2, с. 107]. Это подтверждает тезис о том, что агрессоры чаще всего формируются из свидетелей или жертв насилия, а не рождаются с врождённой патологией, что оставляет пространство для терапевтической работы и с этой категорией клиентов [1, с. 50].

Принципиально важным является вывод о том, что работа с травмой должна начинаться не с самой травмы. Этот принцип, подтверждённый многолетней практикой, согласуется с современными подходами, акцентирующими внимание на стабилизации и развитии ресурсов перед экспозиционной работой [12, с. 79; 27, с. 215]. Предложенная трёхэтапная стратегия предоставляет конкретный алгоритм действий для консультанта, снижая риск ретравматизации и повышая эффективность терапии [17, с. 38].

Психологическое насилие является ключом к пониманию фундаментальных механизмов функционирования личности. Травма, нарушенная привязанность, беспомощность, диссоциация и адаптивные реакции образуют единую систему [30, с. 220; 27, с. 210].

На основе проведённого исследования сформулированы основные принципы работы с последствиями психологического насилия:

Начинать работу не с травмы, а с укрепления здоровой части личности — восстановления ощущения безопасности и контроля [9, с. 140; 20, с. 50].

Исследовать адаптивные механизмы (жертвенные и абьюзивные) как способы избегания беспомощности, а не как «защиты», которые нужно сломать [2, с. 108; 28, с. 310].

Переходить к проработке травматического опыта только при наличии устойчивой опоры в настоящем [18, с. 215; 27, с. 212].
Отслеживать собственные адаптивные реакции терапевта и использовать технику «отступи» для сохранения профессиональной позиции [17, с. 36; 16, с. 102].

Практическая значимость работы заключается в создании доступной для понимания и применения модели, которая может служить основой для построения стратегии консультирования [16, с. 103]. Предложенная структура работы помогает избежать ретравматизации и делает терапевтический процесс более предсказуемым и безопасным как для клиента, так и для терапевта [12, с. 80].

Дальнейшие исследования могут быть направлены на эмпирическую проверку эффективности предложенной модели в различных клинических группах, а также на разработку специализированных протоколов для работы с отдельными видами адаптивных механизмов [9, с. 141]. Важной задачей является также создание программ обучения для консультантов, направленных на развитие навыков отслеживания собственных реакций и работы с ними [17, с. 40].