Теория и практика науки и образования №3 (3) май 2026 г.

Правоприменительная практика последних лет свидетельствует о том, что институты уступки права требования и перевода долга, закрепленные в главе 24 ГК РФ [1], продолжают порождать споры. Эти споры обусловлены как пробелами законодательной техники, так и противоречивым толкованием норм судами. Несмотря на принятие Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 21 декабря 2017 года № 54 [3], ряд вопросов остается не разрешенным.

Среди таковых наиболее остро стоят две группы проблем. Во-первых, определение момента перехода и достаточной определенности уступаемого будущего требования. Во-вторых, разграничение кумулятивного перевода долга и договора поручительства. Ошибки в квалификации указанных конструкций влекут для сторон существенные материально-правовые последствия, включая признание сделок ничтожными либо необоснованное прекращение обеспечительных обязательств.

Легализация уступки будущего требования, введенная ст. 388.1 ГК РФ, безусловно, расширила возможности участников оборота, особенно в сфере секьюритизации активов и проектного финансирования. Однако сама по себе эта норма не устранила главного затруднения. Критерии, позволяющие с достаточной степенью определенности идентифицировать будущее требование в момент заключения договора, в законе отсутствуют. Как справедливо отмечает О.И. Лопсан, «критерии достаточной определенности будущего требования остаются размытыми» [7, с. 294].

Суды нередко подходят к этому вопросу формально. Если в договоре указано, что уступается «право требования уплаты арендных платежей, которые возникнут в будущем по договору аренды № 5», без указания периода или максимальной суммы, такая цессия может быть признана незаключенной из-за несогласованности предмета. Между тем Верховный Суд РФ в пункте 6 Постановления № 54 попытался смягчить этот подход, указав, что будущим может считаться не только требование из еще не возникшего обязательства, но и требование, уже существующее, но принадлежащее третьему лицу, которое цедент приобретет впоследствии [3]. Такое толкование, однако, не решает проблему идентификации.

Полагаем, что судам следовало бы руководствоваться критерием вероятности возникновения требования и наличия юридического основания. Например, указание на действующий договор, из которого право возникнет при наступлении срока или условия. Без этого гражданский оборот сталкивается с неопределенностью, а институт будущей уступки рискует остаться маловостребованным.

Не менее значимой проблемой остается разграничение кумулятивного перевода долга и поручительства. Согласно абзацу второму п. 1 ст. 391 ГК РФ, в предпринимательских отношениях допускается перевод долга по соглашению между кредитором и новым должником без участия первоначального должника [1]. В этом случае новый должник вступает в обязательство наряду со старым. Они отвечают солидарно, если иное не предусмотрено соглашением.

Однако на практике кредиторы нередко оформляют присоединение третьего лица к исполнению обязательства как договор поручительства. Отличие, на первый взгляд, очевидно. При кумулятивном переводе долга третье лицо становится полноценным должником в том же обязательстве. Поручитель же отвечает в отдельном (обеспечительном) обязательстве.

Последствия, однако, кардинально разнятся. К поручителю применяются правила статьи 367 ГК РФ о прекращении поручительства, в частности, по истечении указанного в договоре срока или при изменении основного обязательства без согласия поручителя. Кумулятивный должник такими льготами не пользуется.

Судебная практика по этому вопросу, тем не менее, не всегда единообразна. Верховный Суд РФ в п. 27 Постановления № 54 установил важную презумпцию. Если из соглашения кредитора и нового должника неясно, имеет место кумулятивный перевод долга или поручительство, и стороны осуществляют предпринимательскую деятельность, следует исходить из того, что их соглашение является договором поручительства [3]. В.В. Груздев, анализируя эту норму, выделяет три основных аспекта различия между рассматриваемыми институтами [6, с. 232].

При кумулятивном принятии долга новый должник вступает в обязательство, связывающее кредитора с первоначальным должником. Поручитель же участвует с кредитором в отдельном обеспечительном обязательстве. При кумулятивном переводе долга новый должник может принять на себя неденежную обязанность первоначального должника. Обязанность поручителя носит строго денежный характер. В случае исполнения обязанности кумулятивным должником у последнего возникает регрессное требование к первоначальному должнику. К поручителю же переходят права кредитора по отношению к должнику по обеспечиваемому обязательству.

Эта презумпция, на первый взгляд, защищает интересы третьего лица, освобождая его от солидарной ответственности в неясной ситуации. Однако она же может быть использована недобросовестным контрагентом. Подписав соглашение как новый должник, он впоследствии заявляет о том, что имел в виду поручительство. Затем следует требование о применении сокращенных сроков ответственности.

Полагаем, что такая презумпция нуждается в уточнении. Воля сторон должна определяться не по умолчанию, а исходя из буквального толкования условий соглашения в соответствии со ст. 431 ГК РФ. Если в тексте прямо указано на «принятие долга» и «вступление в обязательство на стороне должника», следует признавать кумулятивный перевод, а не поручительство.

Еще одна практическая сложность сопряжена с ответственностью цедента за действительность уступаемого требования. Пункт 1 статьи 390 ГК РФ в редакции Федерального закона от 26 июля 2017 года № 212-ФЗ допускает договорное освобождение предпринимателя-цедента от ответственности [2]. Условия такого освобождения жестко оговорены. Недействительность должна быть вызвана обстоятельствами, о которых цедент не знал и не мог знать. Либо цедент должен был добросовестно предупредить цессионария.

Буквальное толкование этой нормы позволяет цеденту в коммерческом договоре исключить свою ответственность практически за любую недействительность, кроме случаев прямого обмана. Это существенно ослабляет позицию цессионария. Риск несуществования права, по сути, перекладывается на приобретателя требования. Специалисты отмечают, что «гарантии, закрепленные в пп. 1-3 п. 2 ст. 390 ГК РФ, в определенном смысле дублируют основное требование о передаче действительного права цедентом» [5, с. 20].

Высшие судебные инстанции обращают внимание на необходимость добросовестного поведения. В Определении Судебной коллегии по экономическим спорам Верховного Суда РФ от 2 апреля 2019 года № 305-ЭС18-22220 по делу № А41-21692/2018 суд указал, что ссылка должника на отсутствие государственной регистрации договора уступки неустойки может расцениваться как недобросовестное поведение [4]. Это возможно при условии, что должник был надлежащим образом уведомлен о состоявшейся уступке.

Этот подход применим и к отношениям цедента и цессионария. Цедент, умышленно скрывший порок требования, не вправе ссылаться на договорное освобождение от ответственности.

Перевод долга, как и цессия, требует строгого соблюдения формы. Пункт 4 статьи 391 ГК РФ отсылает к статье 389 ГК РФ [1]. Следовательно, форма соглашения о переводе должна соответствовать форме основного обязательства. На практике это правило нередко игнорируется.

Стороны заключают дополнительное соглашение о переводе долга в простой письменной форме, тогда как основной договор требовал нотариального удостоверения. Последствия такого нарушения могут быть различными. Если речь ид ет о простой письменной форме, несоблюдение влечет лишь ограничения на свидетельские показания.

Однако если основной договор подлежал государственной регистрации (например, договор аренды недвижимости на срок более года), то и соглашение о переводе долга должно быть зарегистрировано. Без регистрации оно не влечет последствий для третьих лиц, которые не знали и не должны были знать о его заключении. Это неоднократно подтверждалось судебной практикой [8].

Нельзя обойти вниманием и проблему соотношения перевода долга с возложением исполнения на третье лицо (ст. 313 ГК РФ). Внешне оба института схожи: третье лицо исполняет обязательство за должника. Однако при переводе долга происходит перемена лица в обязательстве. Первоначальный должник выбывает либо к нему присоединяется новый должник.

При возложении исполнения должник остается обязанным перед кредитором. Третье лицо действует лишь как его «помощник». Смешение этих конструкций на практике приводит к тому, что кредитор, получив исполнение от третьего лица, впоследствии предъявляет требование к первоначальному должнику, полагая, что перевода долга не было. Суды, как правило, квалифицируют такие отношения в зависимости от того, было ли получено согласие кредитора на замену должника. Если согласия не было, перевод долга ничтожен. В таком случае имеет место возложение исполнения.

Таким образом, актуальные проблемы правоприменения при перемене лиц в обязательстве сводятся к трем основным группам.

Первая группа –  недостаточная определенность критериев идентификации будущих требований. Это сдерживает развитие оборота прав требования.
Вторая группа – трудности разграничения кумулятивного перевода долга и поручительства. Эти трудности порождают необоснованное прекращение обеспечительных обязательств. Либо, напротив, возникает необоснованное возложение солидарной ответственности на третье лицо.

Третья группа – размытость границ между договорной ответственностью цедента и рисками цессионария. Особенно остро эта проблема проявляется в условиях действия п. 1 ст. 390 ГК РФ в редакции 2017 года.

Следовательно, для устранения неопределенности требуется не изменение закона, а официальное разъяснение Пленума Верховного Суда РФ. Применительно к цессии будущего требования Пленуму надлежит сформулировать критерии идентификации: указание в договоре на обязательство, из которого возникнет требование, и на период либо событие его возникновения. По вопросу разграничения кумулятивного перевода долга и поручительства необходимо уточнить приоритет буквального толкования соглашения перед презумпцией из п. 27 Постановления № 54. Об ответственности цедента – разъяснить, что договорное освобождение по п. 1 ст. 390 ГК РФ не действует при сокрытии цедентом известного ему порока права. Без таких разъяснений правовая определенность в данной сфере едва ли достижима.